Неточные совпадения
В мечтах перед ним носился образ высокой, стройной
женщины, с покойно сложенными на груди руками, с тихим, но
гордым взглядом, небрежно сидящей среди плющей в боскете, легко ступающей по ковру, по песку аллеи, с колеблющейся талией, с грациозно положенной на плечи головой, с задумчивым выражением — как идеал, как воплощение целой жизни, исполненной неги и торжественного покоя, как сам покой.
Он знал очень хорошо, что в глазах этих лиц роль несчастного любовника девушки и вообще свободной
женщины может быть смешна; но роль человека, приставшего к замужней
женщине и во что бы то ни стало положившего свою жизнь на то, чтобы вовлечь ее в прелюбодеянье, что роль эта имеет что-то красивое, величественное и никогда не может быть смешна, и поэтому он с
гордою и веселою, игравшею под его усами улыбкой, опустил бинокль и посмотрел на кузину.
Он переживал волнение, новое для него. За окном бесшумно кипела густая, белая муть, в мягком, бесцветном сумраке комнаты все вещи как будто задумались, поблекли; Варавка любил картины, фарфор, после ухода отца все в доме неузнаваемо изменилось, стало уютнее, красивее, теплей. Стройная
женщина с суховатым,
гордым лицом явилась пред юношей неиспытанно близкой. Она говорила с ним, как с равным, подкупающе дружески, а голос ее звучал необычно мягко и внятно.
Кивнув головой, Самгин осторожно прошел в комнату, отвратительно пустую, вся мебель сдвинута в один угол. Он сел на пыльный диван, погладил ладонями лицо, руки дрожали, а пред глазами как бы стояло в воздухе обнаженное тело
женщины,
гордой своей красотой. Трудно было представить, что она умерла.
И вот в четыре года из чувствительной, обиженной и жалкой сироточки вышла румяная, полнотелая русская красавица,
женщина с характером смелым и решительным,
гордая и наглая, понимавшая толк в деньгах, приобретательница, скупая и осторожная, правдами иль неправдами, но уже успевшая, как говорили про нее, сколотить свой собственный капиталец.
«Да не может быть», продолжал себе говорить Нехлюдов, и между тем он уже без всякого сомнения знал, что это была она, та самая девушка, воспитанница-горничная, в которую он одно время был влюблен, именно влюблен, а потом в каком-то безумном чаду соблазнил и бросил и о которой потом никогда не вспоминал, потому что воспоминание это было слишком мучительно, слишком явно обличало его и показывало, что он, столь
гордый своей порядочностью, не только не порядочно, но прямо подло поступил с этой
женщиной.
Он помнит, как, после музыки, она всю дрожь наслаждения сосредоточивала в горячем поцелуе ему. Помнит, как она толковала ему картины: кто этот старик с лирой, которого, немея, слушает
гордый царь, боясь пошевелиться, — кто эта
женщина, которую кладут на плаху.
И для кого этот
гордый старик, так искренно презиравший людей, так хорошо знавший их, представлял свою роль бесстрастного судьи? — для
женщины, которой волю он сломил, несмотря на то что она иногда ему противуречила, для больного, постоянно лежавшего под ножом оператора, для мальчика, из резвости которого он развил непокорность, для дюжины лакеев, которых он не считал людьми!
Долго толковали они, ни в чем не согласились и наконец потребовали арестанта. Молодая девушка взошла; но это была не та молчаливая, застенчивая сирота, которую они знали. Непоколебимая твердость и безвозвратное решение были видны в спокойном и
гордом выражении лица; это было не дитя, а
женщина, которая шла защищать свою любовь — мою любовь.
Ольга Валериановна Лопухина-Демидова была
женщина высокого стиля, величественная,
гордая, властная, очень красивая.
Он был человек
гордый, склонный к гневу, это был пацифист с воинствующим инстинктом, любил охоту, был картежник, проигравший в карты миллион, проповедник непротивления — он естественно склонен был к противлению и ничему и никому не мог покориться, его соблазняли
женщины, и он написал «Крейцерову сонату».
В самых ласках и словах любви у нее звучала
гордая нотка; в сдержанности, с какой она позволяла ласкать себя, чувствовалось что-то совершенно особенное, чем Зося отличалась от всех других
женщин.
Но она любила совсем не так, как любят другие
женщины: в ее чувстве не было и тени самопожертвования, желания отдать себя в чужие руки, — нет, это была
гордая любовь, одним взглядом покорявшая все кругом.
В воображении Привалова Марья Степановна представлялась убитой и потерявшей голову
женщиной, в действительности же она явилась по-прежнему спокойной и
гордой.
Мне мерещилась
женщина,
гордое существо высшего света, с которою я встречусь лицом к лицу; она будет презирать меня, смеяться надо мной, как над мышью, даже и не подозревая, что я властелин судьбы ее.
О, я чувствовал, что она лжет (хоть и искренно, потому что лгать можно и искренно) и что она теперь дурная; но удивительно, как бывает с
женщинами: этот вид порядочности, эти высшие формы, эта недоступность светской высоты и
гордого целомудрия — все это сбило меня с толку, и я стал соглашаться с нею во всем, то есть пока у ней сидел; по крайней мере — не решился противоречить.
Избалованный не только
женщинами полусвета, носившими его на руках, и светскими барынями, любящими мимолетные интрижки, но даже девушками, которые, по наущению родителей, были предупредительно-любезны и заискивающе кокетливы с «блестящей партией» (установившееся светское реномэ князя Владимира), он был уязвлен таким отношением к нему первой красавицы Петербурга, и заставить эту
гордую девушку принадлежать ему — конечно, путем брака, который молодой князь считал чем-то не выше нотариальной сделки, — сделалось насущным вопросом его оскорбленного мелкого самолюбия.
Я думаю часто о нежных, чистых, изящных
женщинах, об их светлых и прелестных улыбках, думаю о молодых, целомудренных матерях, о любовницах, идущих ради любви на смерть, о прекрасных, невинных и
гордых девушках с белоснежной душой, знающих все и ничего не боящихся.
Тут, как всегда, любовь и теплота
женщины победили
гордую требовательность мужчины.
Никто в этой худой, не по летам состарившейся
женщине не узнал бы
гордой красавицы-девушки — Марьи Валерьяновны Хвостовой, какою мы знали ее около десяти лет тому назад.
И она сознавала, что
гордая «пани» смиряется в ней перед конюхом-хлопом. Она забывала его грубую одежду и запах дегтя, и сквозь тихие переливы песни вспоминалось ей добродушное лицо, с мягким выражением серых глаз и застенчиво-юмористическою улыбкой из-под длинных усов. По временам краска гнева опять приливала к лицу и вискам молодой
женщины: она чувствовала, что в борьбе из-за внимания ее ребенка она стала с этим мужиком на одну арену, на равной ноге, и он, «хлоп», победил.
Он налил рюмку, встал и с некоторою торжественностью перешел через комнату в другой угол, где поместилась его спутница на мешке, чернобровая бабенка, так надоедавшая ему дорогой расспросами. Бабенка законфузилась и стала было отнекиваться, но, высказав всё предписанное приличием, под конец встала, выпила учтиво, в три хлебка, как пьют
женщины, и, изобразив чрезвычайное страдание в лице, отдала рюмку и поклонилась Степану Трофимовичу. Он с важностию отдал поклон и воротился за стол даже с
гордым видом.
Высокая грудь, маленькие руки с тонкими пальцами, миниатюрные ножки довершали чисто классическую прелесть этой
женщины, с
гордым, властным видом стоявшей за прилавком и с видом полководца распоряжавшейся армией «гарсонов».
Княгиня Зинаида Сергеевна в лице Дашковой преклонялась перед своим идеалом
гордой, самостоятельной
женщины, а Екатерина Романовна видела в ней друга, с полуслова понимающего ее взгляды и мнения.
Она смотрела на него с тем
гордым чувством собственности, как смотрят любящие
женщины.
Студент благодаря своему всероссийско полному неведению ничего не сумел возразить ей на это. Ему было только больно и горько слушать упреки этой
женщины, и слушая их, он все-таки не мог не любоваться ею, не мог не сознавать в ней какого-то превосходства, которое дает человеку его возвышенное и
гордое страдание.
Мне было приятнее смотреть на мою даму, когда она сидела у рояля, играя, одна в комнате. Музыка опьяняла меня, я ничего не видел, кроме окна, и за ним, в желтом свете лампы, стройную фигуру
женщины,
гордый профиль ее лица и белые руки, птицами летавшие по клавиатуре.
Но тут же, около моей чернильницы, стоит ее фотографический портрет. Здесь белокурая головка представлена во всем суетном величии глубоко павшей красивой
женщины. Глаза, утомленные, но
гордые развратом, неподвижны. Здесь она именно та змея, вред от укушения которой Урбенин не назвал бы преувеличенным.
Все скрозь мамзели и
гордого обращения, и ежели ты сидишь в конке и вошла
женщина, а места нет, ты встань и уступи место…
Он чётко помнит, что, когда лежал в постели, ослабев от поцелуев и стыда, но полный
гордой радости, над ним склонялось розовое, утреннее лицо
женщины, она улыбалась и плакала, её слёзы тепло падали на лицо ему, вливаясь в его глаза, он чувствовал их солёный вкус на губах и слышал её шёпот — странные слова, напоминавшие молитву...
Раньше Илья не думал о том, насколько серьёзно любит его эта
женщина, а теперь ему казалось, что она любила сильно, крепко, и, читая её письмо, он чувствовал
гордое удовольствие в сердце.
Тогда, в веселом и
гордом трепете огней, из-под капюшона поднялась и засверкала золотом пышных волос светозарная голова мадонны, а из-под плаща ее и еще откуда-то из рук людей, ближайших к матери бога, всплескивая крыльями, взлетели в темный воздух десятки белых голубей, и на минуту показалось, что эта
женщина в белом, сверкающем серебром платье и в цветах, и белый, точно прозрачный Христос, и голубой Иоанн — все трое они, такие удивительные, нездешние, поплыли к небу в живом трепете белых крыльев голубиных, точно в сонме херувимов.
В битве Тимура и Боязида при Анкаре 20 июля 1402 г. османское войско Боязида было разгромлено, Боязид захвачен в плен, где вскоре и умер.] долетел крик
женщины,
гордый крик орлицы, звук, знакомый и родственный его оскорбленной душе, — оскорбленной Смертью и потому жестокой к людям и жизни.
Эти строгие и мрачные суждения, отголоски суровой древности, раздавались всё громче и наконец дошли до ушей матери Эмилии — Серафины Амато,
женщины гордой, сильной и, несмотря на свои пятьдесят лет, до сего дня сохранившей красоту уроженки гор.
Это была правда, как майский день: дочь Нунчи незаметно для людей разгорелась звездою, такою же яркой, как мать. Ей было только четырнадцать лет, но — очень рослая, пышноволосая, с
гордыми глазами — она казалась значительно старше и вполне готовой быть
женщиной.
Платонов. Вы подумайте,
гордая, умная, прекрасная
женщина! Куда и зачем вы пришли?! Ах…
К крыльцу почти всегда подъезжали богатые экипажи на прекрасных,
гордых лошадях, и все завлекало мое любопытство: и крик, и суматоха у подъезда, и разноцветные фонари карет, и разряженные
женщины, которые приезжали в них.
С настроением умов горыгорецкой виктории, тщательно поддерживаемым воеводою, повстанцы продолжали держать тон высоко; подобно первым двум дням своего шествия, они двигались
гордыми победителями, высылали передовых, которые оцепляли на пути встречаемые деревни, требовали встречи с хлебом и солью и подвод; но с приближением их к деревням там оставались только старики,
женщины и дети, остальные с лошадьми разбегались в соседние леса, а по проходе шаек принимались вязать отсталых, в чем помогали и
женщины.
Если она, эта
гордая, невозмутимая и неумолимая
женщина, в которой никто никогда не замечал ни малейшего признака чувствительности, отступления от раз принятого решения, которую никто не видал когда-либо плачущей, теперь унижалась, валялась в ногах перед этим человеком, то это только потому, что она ради своей дочери хотела до конца выпить чашу оскорбления, для того, чтобы потом иметь право не отступать ни перед каким средством для достижения своей цели.
— Вот как! — вскричал князь, может быть, тоже, в сущности, раздосадованный, но слишком
гордый, чтобы выказать это. — Бедный мой Степан, это вам еще раз доказывает, что мужчина в борьбе с
женщиной всегда проиграет. Можете идти…
Вопреки наставлениям дедов и отцов, вопреки древним обычаям, запрещавшим
женщинам принимать участие в политических делах народа, в один прекрасный день на вече появилась
гордая, честолюбивая и хвастливая
женщина — Марфа Борецкая.
Время идет, — день за днем, год за годом… Что же, так всегда и жить, — жить, боясь заглянуть в себя, боясь прямого ответа на вопрос? Ведь у меня ничего нет. К чему мне мое честное и
гордое миросозерцание, что оно мне дает? Оно уже давно мертво; это не любимая
женщина, с которою я живу одной жизнью, это лишь ее труп; и я страстно обнимаю этот прекрасный труп и не могу, не хочу верить, что он нем и безжизненно-холоден; однако обмануть себя я не в состоянии. Но почему же, почему нет в нем жизни?
Как только польский кончился и пары взаимно раскланивались, снова отделяясь
женщины к
женщинам, мужчины к мужчинам, Завальшевский, счастливый и
гордый, подвел графа к хозяйке.
Цыплунов. Да ведь жалеют только тех, которые страдают, плачут. Как можно догадаться, что
женщина, которая высоко держит голову, у которой
гордая и презрительная улыбка на лице, заслуживает сожаления? Вот теперь я вас жалею.
Да, удивительное существо была эта
женщина, существо честное,
гордое, не без фанатизма и суеверия своего рода.
Кто бы видел ее теперь истерзанную, с мокрыми волосами, забрызганную кровью, тот не узнал бы в этой измученной
женщине блестящую петербургскую красавицу,
гордую баронессу фон Армфельдт.
Имя Магна принадлежало самой прекрасной, именитой и несчастной
женщине в Дамаске. Я знал ее еще в детстве, но не видал ее с тех пор, как Магна удалилась от нас с византийцем Руфином, за которого вышла замуж по воле своего отца и своей матери,
гордой Альбины.
Отшельник! ты отжил жизнь в пустыне, и тебе, быть может, непонятно, какое я чувствовал горе, слушая, что отчаяние говорит устами этой
женщины, которую я знал столь чистой и
гордой своею непорочностию! Ты уже взял верх над всеми страстями, и они не могут поколебать тебя, но я всегда был слаб сердцем, и при виде таких страшных бедствий другого человека я промотался… я опять легкомысленно позабыл о спасении своей души.
— А если тебе не нравится, что я тебе в харю выплеснула, то пожалуйте в участок, а бить себя я не позволю. Характер у меня
гордый, и таких-то, как ты, может, тысячу видала, да и то не испугалась, — обращалась
женщина к обидевшему ее сидельцу.
Самые
гордые самостоятельные
женщины, если мне удавалось сообщать им свое вдохновение, шли за мной, не рассуждая, не спрашивая и делая всё, что я хотел; из монашенки я сделал нигилистку, которая, как потом я слышал, стреляла в жандарма; жена моя не оставляла меня в моих скитаниях ни на минуту и, как флюгер, меняла свою веру параллельно тому, как я менял свои увлечения.